?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

продолжение предыдущих постов. Начало см. здесь: 1 часть http://community.livejournal.com/sakhalin_war/27917.html
2 часть http://community.livejournal.com/sakhalin_war/28251.html

                 
Сираои или Shiraoi в начале прошлого века

   

.... На улице встретили двух японцев, одетых по-европейски; они окинули нас быстрым и грозным взглядом…
В деревне чувствовалось какое-то движение. Мы спешили вернуться, поторапливаемые средним сыном Спаньрама, которого отец прислал за нами. 

Парнишка не хотел говорить в чём дело. Его беспокойство передалось нам, особенно беспокоил нас Тародзи.
Едва мы зашли в дом Спаньрама, явился «его величество» довольно приятной наружности, в тёмной европейской одежде и с красной повязкой на руке. Представился как корреспондент саппорской газеты, сказал, что слышал о нас от мистера Бэчэлора и пришёл проведать нас. Хорошо говорил по-английски. Спрашивал, как подвигается наша работа, как долго мы намерены пребывать в Сираой и куда подадимся потом. Уходя, советовал, как и «каку», чтобы мы не выходили на улицу, потому что присутствие войска и общее раздражение людей слухами может вызвать вооружённое столкновение. 

    - Плохие времена вы избрали для своих исследований! – заметил с обычной улыбкой.
    - Кто мог предвидеть?..
  - Да, да… а лучше… не выходить ни сегодня, ни завтра утром! В армии свирепствуют болезни, четверо солдат умерло! – неожиданно добавил.  

    Во время разговора второй японец, по внешнему виду военный, сидел на пороге и внимательно прислушивался, но выйти не хотел и даже не отвечал.
 визит знатных японцев в жилище айнов (сер.XIX в.)

Этот визит на всех произвёл угнетающее впечатление. Спаньрам долго после их ухода сидел в задумчивости, дети и женщины попрятались по углам. Потом вошли два серьёзных айна, которых мы раньше не знали; их посадили на почётные места, а после церемонии приветствия мы узнали, что это представители Самокуси. Опоздание ответа объяснялось передвижением войска, никого перед собой не пускали. Самокус прибудет на торжество, которое состоится завтра, иностранцы на нём могут быть. 

 
   Это известие всем вернуло радость. Спаньрам у меня одолжил одну йену и сразу же послал сына за сакэ, как бы чествовать богов, гостей и обмыть хорошее известие.  С большого ящика-ларца достал прекрасную старинную чашу, покрытую чёрным лаком, поместили её с восточного края очага, наполнили водкой, перед чашей поставили пять чашечек, тоже покрытых чёрным лаком, красно-золотые внутри. Среди них была и славная чаша на дне с золотым медведем, с которой пил сам хозяин.
На каждую чашу был   положен «сохранитель усов» (ику-пасин) , деревянный мечик, с красивой резьбой и рисунком.
              

Хозяин нарядился в великолепный узорчатый кафтан из ильмового волокна и уселся поближе к водке; налил одну из чаш «богам» и подал её своему старшему родственнику Экастепа, который был и старостой деревни. Тот принял чашу, торжественно гладя бороду, отвернул лицо в угол восточного окна, где стояли личные домашние «инау». Долго молился, вознося чашу вверх и опуская вниз, гладил бороду и мурлыкал молитвы. Номура тем временем налил вторую чашу и поднёс её своему старшему брату, который тоже стал гладить бороду, мурлыкать молитвы, макал край «сохранителя усов» в сакэ и капал на огонь, на раму очага, на воткнутые в пепел инау, которые были размером поменьше, после чего пал на колени в экстазе зажмурив глаза. Хозяин налил третью чашу третьему гостю и четвёртую себе… Теперь уже все мурлыкали молитвы, возносили вверх глаза, кропили водкой очаг, гладили длинные великолепные бороды…  Экастепа всё время стоял на коленях, уставивши взор в «инау», а рукой гладил бороду… В торжественной тишине избы, освещённой блеском огня, слышались лишь отрывки священных выражений… Тёплая звёздная ночь глядела в широко открытое восточное окно и далёкий шум морского прибоя сливался с молитвенным шёпотом и вздохами…
Сидя с краю, вооружённые карандашами и блокнотами, мы старались не пропустить малейшей детали, сцены. Затем неожиданно за стеной послышались шаги,  в святом окне появились силуэты трёх японских солдат… Одновременно сняли с плеча ружья и в позиции «готовься!» вставили дула в помещения… Замолкло молитвенное бормотание, все замерли. Признаюсь, что в голове у меня промелькнули неприятные мысли, я вспомнил предупреждение «каку-сонг-коци» и советы корреспондента. Солдаты уставились взглядом прежде всего на нас…  Неприятное чувство возникло, когда они клацнули затворами… Мы
делали вид, что записываем в блокнотах что-то и одновременно удивлялись мужеству айнов, которые ни малейшим жестом не проявили тревогу. Длилось это добрую минуту, а потом за окном раздался весёлый смех.   
   
    - Ох, уж напугали мы вас! – коротко бросил один из них по-японски.
    - Видите, что мы молимся, - ответил Экастеп.
    - Да, да, пьёте водку и делаете вид, что это для богов!...
    - А может и вы попьёте?..
    - Нет, нам нельзя! Мы на службе… 

    Выкурили папиросы и исчезли, как пришли. И снова ясные звёзды глядели на нас с высокого  неба через широко открытое «святое окно» и тёплое дыханье вместе с мощным гулом шло от моря. 
 
    По сей день помню и часто вспоминаю удивительное впечатление, которое произвело на меня это внезапное символическое появление в «святом окне» японских солдат! 

    Не меньшее впечатление они оставили у айнов. Торжественные бородачи долго сидели без движения в своих чёрно-белых одеждах с жертвенными чашами сакэ. Только лишь когда сынок Спаньрама высунул голову из-под мата, закрывающего вход, и шепнул «ушли», они без слов вытянули вместе руки, и, поддерживая чаши «сохранителями» свои обвислые сивучьи усищи, опрокинули до дна свои чаши.
    Спаньрам вновь их наполнил. 

    - Глядите-ка, хотели нас испугать! – отозвался первым Экастеп.
    - Не на тех напали!.. – рассмеялся один из молодых гостей.
   - Всегда, лишь бы только нам, айнам, докучать, слыхано ли дело, чтобы какие-то чужие прохожие заглядывали в дома людей через восточное окно, через которое даже родным заглядывать нельзя! – возмущался брат Спаньрама.  
    - Сколько-то теперь надо будет выпить сакэ, чтобы замазать этот грех! – вздыхал хозяин. 

    С наполнением и опрокидыванием чаш дело шло всё глаже. Всё короче и короче были моления, всё быстрее движения. Хозяин открыл свой сундук – сокровищницу, вынул оттуда корону, вручную сплетённую со стружки, чёрную от старости и дыма. Водрузил он себе её торжественно на голову, и другие достали свои заветные короны или у кого не было одалживали у хозяина. В центре корон блестели амулеты: когти медведя, орлиные клювы, вырезанные из дерева, кости или рога, лисьи головы, волчьи, изображения рыб и черепах.
                        

Разговоры стали громче. Спаньрам хрипловатым голосом завёл песню. Бронислав поспешно записывал всё по-айнски. Тародзи переводил на русский язык.
Рассказывал Номура в этой песне очень патетически о своём неудачном возвращении из Осаки и встрече с нами. Все признательно повернулись к нам,  и нам наполнили чаши этим отвратительным сакэ и мы обязаны были выпить. Одного мы не могли умело сделать: ловко подвигать к этим «охранителям» свои усы, что, впрочем, нам любезно прощали. 

    - Дай мне ещё одну иену. Сам видишь, что наделали эти проклятые японцы… Боги очень обижены!… - прошептал Номура, подойдя ко мне сбоку. 
   
 Мигом сын Спаньрама слетал в японскую деревню с пустой бутылкой под мышкой. А в избе тем временем стало шумно: айны пели и кричали: один, перебивая другого, что-то оскорбительное, своё, излагал о японцах… 

    - Давно ли держали нас в неволе?..
  - Позабирали наши рыболовные снасти и каждый айн должен был три дня в неделе работать на «даймиёса»  или не платить выкуп!
    - Половину улова отдавать японским господам!
    - Давно ли нас ни за что били, распинали между двумя столбами или вешали за волосы на виселице!
    - Или сейчас: захватили всю нашу землю и бессовестно выделяют нам на унизительные просьбы и писанину заявлений крохотные лоскутки, на которых еле-еле поместиться дом и несколько грядок картофеля!
    - А какие налоги за это надо платить! А за кусочек морского берега?! Ого-го!
    - Нос дерут оттого, что у них тело голое, т.е. без волос, словно поскрёбанные свиньи!..
     -  Хут! Хут! (фу!) – выкрикнули женщины.  
    - Они нам завидуют, что Ай-Ойна (Наивысший Святой Дух)  дал нам волосы, которыми мы обросли всюду, где надо… Ведь любят они наших волосатых баб, бегают за нашими девушками!
    - Вот именно! «Исенрамте» !  – смеялись женщины.
    - Как у них три волосинки выскочат на морде, то их так они холят! Хотят быть похожими на заморских господ!  «Айну бота!.(Вот так, айны). А нам не надо стараться, потому что мы, как и вы, и такими были веками! – обращались к нам. 
 
    Снова наполнили чаши и снова мы должны были гладить наши бороды и  пить это отвратительное сакэ
    
И чем бы закончилось это торжество, не знаем, ведь напряжение всё возрастало и передалось женщинам и детям, которых стали щедро одаривать «пачиес» из недопитых чаш . Я уже был готов одолжить третью йену хозяину, который снова ко мне стал придвигаться на коленьях, но вдруг раздался стук в двери.

Нентасик, высунувшись из-за мата, тревожно позвала мужа. Он выскочил во двор, тут же вернулся со снятой короной в руке и шепнул: 

    - Полиция!.. Требуют разойтись!..
    «Старцы» с минуту молчали.
    - Даже нельзя погулять!.. – проворчал Самукуся. Подчинились и вышли, с явным сожалением оставляя недопитую водку. Гостей из Сикиу пригласил к себе Екас-теп


    Наутро ученики местной школы устроили перед нашим домом патриотическую манифестацию: промаршировали с деревянными ружьями на плече, проделали несколько военных движений с ружьём. Очень громко и долго пели по-японски народный гимн. Половина учеников были айны, половина – японцы, руководил ими 14-летний Сакоци, сын Саретте «великого мудреца и приверженца японцев». Убедившись, что к их упражнениям мы относимся довольно спокойно, разошлись: часть пошла по домам, часть потянулась к морю, ведь перед установкой нового «нуса» должны состояться «игрища». Мы пошли за ними. Игрища заключались в беге, прыжках и метанию копья. Участие в играх принимала только молодёжь и выглядело это действительно живописно.
Площадкой служил выровненный жёлтый песок, прибитый и утрамбованный жемчужным приливом, на фоне чистого лазурного неба и голубого зеркала Океана. Такие тихие, тёплые и солнечные дни здесь бывают довольно часто в начале осени. Красиво смотрелось метание копья, длинного дротика («оп»), который айны применяют при ловле крупной рыбы: дельфинов, китов, «меч-рыбы». Целью служил кусок трухлявого дерева, положенный в 30 метрах от кидающего. На старт становились по очереди молодые ребята, совсем нагие с узенькой полоской вокруг бёдер; они, подавшись несколько назад, бросали копья и дротики с размахом.  Толпа зрителей, преимущественно молодых женщин и детей с криками: «Ишири-Кураутце!», «Хотара!», «Исен-рамте», «Ирам-шит-нер!» - выражала своё восхищение или возмущение.

Подальше на пригорке сидели спокойно бородатые старцы и серьёзно присматривались к играм. Напомнило мне это греческие игры. Торжество вчерашнего дня, о котором шли разговоры по деревне, якобы его прервали японцы с оружием, способствовало тому, что айны стали к нам  относиться настолько благожелательно, что разрешили нам не только фотографировать, но и кинематографировать свои игрища.

У меня был кинематограф старого образца, огромная коробка из дерева ясеня, которая много времени забирала при установке треноги, но наши новые друзья терпеливо ждали и сколько надо повторяли все свои движения. Настроение в деревне было праздничным, никто не работал, кроме тех, кто был занят подготовкой «инау». Мы воспользовались этим и в обществе Спаньрама посетили несколько домов, расположенных по другую сторону речки Пец.  Между прочим посетили Саретте, местного «мудреца», любящего японские обычаи. Жил он, естественно, в доме на японский манер, украшенном японским полом с задвигающимися дверями и окнами. Сидел он под окном и читал японскую книгу.

В углу избы мы заметили буддийское божество . Это однако не мешало расположить по углам и за балками потолка и даже в самом «иконостасе» ряды старых и новых «инау» и «мудрец» обещал принять участие в сегодняшнем «нуса». Когда мы вошли, он одел на нос очки со стёклами без диоптрий, хотя у него было отличное зрение, судя по тому, что он был даже «высматривателем сельди»  в группе рыбаков. Но носить очки считалось признаком учёности. Жена его была японкой. С детьми дома разговаривал по-японски.   
    
Его старший сын смотрел на нас насупившись, не хотел от нас ничего принять и с нами не разговаривал.     
   
 Перед наступлением вечера нам сообщили, что обряд «нуса» сейчас начнётся. Так что мы пошли к морю, куда постепенно сходилась вся деревня. На песчаной дюне, голой со стороны моря, поросшей шиповником, травой собралось несколько «художников, изготовивших инау», они привязывали «инау» к длинным кольям, в ряд воткнутых в вершину дюны.
Куча совершенно голых ребятишек продолжали игрища, стреляли из малых луков, бросали дротики, бегали вокруг лодок, стоящих в ряд у линии прибоя. Смеркалось. На потемневших горах висели кучки чёрных туч, словно айнские чубы. Только над кратерами вулканов небо освещали затуманенные звёзды, словно там развеяло тучи горячее дыхание земли. На западе, за высоким мысом гасла заря, словно рассеянный золотой порошок, бросая нити слабого медного свечения на грани гор, на чёрные леса и силуэты тростниковых айнских крыш. Тропинкой со стороны деревни шагали старики в узорчатых длинных чёрно-белых нарядах, несли «инау» и ритуальную посуду, покрытую лаком: чаши, ковши и вёдра: каждый нёс самое лучшее, что у него было. Море шумело, бесконечно гоня длинные волны. Одинокий чужой челн спешил к берегу, то появляясь, то исчезая на белых бурунах. Иногда слышался гул проносящегося где-то поезда.

Наконец собрались все хозяева, уселись в кружочек и начали совещаться, в какой последовательности размещать «инау». Каждый хотел быть первым, надо было хорошо всё продумать, чтобы никого не обидеть, не разгневать ни одного из «человека-богов». Руководил этим всем энергичный ещё не старый айн в тёмном кимоно с красными и белыми узорчатыми вставками на плечах. Нам он не был знаком, но подошёл и не представившись приветствовал нас «поглаживанием бороды и потиранием ладоней». Довольно высокомерно говорил нам, что поскольку рыбы мало, люди решили обратиться к богам, что этот обычай у айнов извечен, что будут пить сакэ, что он очень рад, что мы приняли участие в торжестве. Тем временем молодёжь расстилала маты перед «инау», расставленными на возвышенности полукругом со стороны моря. Такую возвышенность, поросшую травой,  не заливает морская вода. Это место очень ценное, оно подходит для церемоний и называется «масара».  
   
 - В начале будут молиться старики, потом молодёжь, - поясняют нам. Три бородача садятся поближе к «нуса» перед огромным «синтоко» (лакированным ведром), наполненным сакэ. Один из них произносит торжественную речь о богах, рыбах и людях. Молодой «подчаший» наливает сакэ в 4 чаши, стоящие перед тремя старцами, четвёртая – для божества. Кладёт на чаши 4 прекрасных «охранители усов». 

Перед чашами преклоняют колени 4 старца и начинают молиться их лица, обращённы к небу и морю. Молитва, похожая на бормотание, скорее ворчание рассерженного медведя прерывается громкими выкриками. Голоса перемешиваются, сливаются в бурный речетатив… Из разных домов приносят немалое количество сакэ. То, что пожертвовали мы, только малая часть водки. «Подчаший» сливает всё в это общее «синтоко», а «черм пач» переливает сакэ в опорожненные «чарки». Время от времени водкой кропят «инау». Потом новые 4 бородача садятся рядом с первыми, опять долго молятся, гладя бороды и протягивая ладони… Встают, возносят чаши к небу… Садятся. Снова пьют, молятся, пьют, окропив «инау»: на самой верхушке, где находится первая корона кучерявых стружек и посредине, где иногда рисуют уста и пониже, там, где начинается «нога». Кропят довольно скупо, больше пьют сами. Молодёжь с нетерпением ждёт своей очереди и внимательно следит, чтобы не было злоупотреблений. Наш хозяин осмотрительно оставил большое ведро подаренного нами сакэ для «тяжёлых богов». Им будут молиться он с Экастепом. Торжество закончилось поздно ночью обыкновенной пьянкой, когда водку раздавали всем, даже женщинам и детям. Взошёл высоко над морем месяц и осветил серебряным светом как во времена Анакреона, великолепный поход по домам пьяных стариков, ведущих их разморенных,  орущих женщин и нагих подростков. 

    С определённой тревогой мы ждали утра, не зная, какие последствия могут быть после таких молитв. Хозяйка разделяла наши опасения и когда солнце садилось, всё чаще выходила во двор, и прикрыв глаза рукой,  вглядывалась в голубеющее вдали море. Прибежал наконец один из мальчишек с известием:
- Плывут!..    
 
    Вся ребятня с Сиотунас во главе, а за ними жена Спаньрама побежали к морю. И мы тоже пошли.

Половина деревни стояла на дюне, где белели вчерашние «нуса» и всматривалась в безбрежье Океана. Мы там ничего не узрели, но аборигены утверждали, что рыбаки возвращаются, что вскоре будут здесь, потому что начался «большой прилив». Действительно, огромные волны всё выше вздымались. По морю протянулась грозная фиолетовая полоса и на ней наконец мы заметили чёрную точку, потом ещё и ещё одну – наконец всю флотилию приближающихся челнов. Вскоре мы могли различить уже вёсла. Пенящиеся волны то возносились, то опускались, челны тоже то исчезали, то поднимались на волнах. Уже были совсем близко, видели мы людей, их лица, но рёв моря заглушал их голоса. Прилив поднял их высоко, на десятки метров и бросал их на берег с сокрушающей силой водопада. Я стал сомневаться – смогут ли пристать к берегу. 

    - Пристанут! – улыбнулся Тародзи
                                    
 
Челны держались на воде косым рядом. От первого нас отделяла лишь одна волна. Собравшиеся на берегу разбились на группки вдоль берега. Огромная волна подхватила первую лодку и с рёвом поднесла её к нам. Рыбаки, легко орудуя вёслами, словно крыльями, удерживали судёнышко за пенной волной. Я дивился ловкости и хладнокровию рыбаков. Пенная волна упала на берег, сбросила с себя судёнышко у наших ног и с шипением разлилась по берегу. Тут же рыбаки выскочили с лодки и потянули её за нос к берегу.  
    Парни поспешили им на помощь, прицепили к прикреплённому носу судна кольца длинный трос стоящего поодаль коловорота. 
 
    К шестам впряглись тут же и старые и молодые. Рядом с волосатым, словно Сатир, стариком шла полунагая женщина с ребёнком на плечах; её обвисшие груди мотались со стороны в сторону; за ним шёл совсем нагой как будто отлитый из бронзы юноша, далее девушка с набедренной повязкой с вытатуированными на губах усами и синими рисунками на вытянутых руках, за ней пожилая женщина, почерневшая от работы и такой же татуировкой на губах, щеках и плечах с прядями волос, спадающих на увядшее лицо… 

    Все напряженно работали всем телом, погружая жилистые ноги глубоко в песок… Работа в каменном веке!.. Малые ребятишки в это время подкладывали колодки под дно лодки, рыбаки волокли судно за борта… Пока набежала вторая волна, судно уже безопасно стояло на  суше на подъёмнике. Спаньрам торжественно выкладывал из лодки добычу и клал в короба. 

    Повезло! Кроме мелкорыбицы удалось схватить две рыбы-меч столь крупные, что должны были четвертовать на море, чтобы уместить в две лодки. Молодёжь понесла добычу домой, куда и поспешил Спаньрам с осчастливленной Нентасик, которая тащила медвежью сумку с высохшей головой лисы, убитой год тому назад. Эту торбу вешают всегда на носу судна, отправляющегося на рыбалку, ибо она приносит удачу. 

    Добычу через «святое окно» подали из двора хозяину, он же её развесил на крючьях вблизи от окна. Наполнили котлы водой и начали готовить обильный ужин; в это время один за другим входили в дом соседи, которые не принимали участия в ловле или которым не повезло на море; каждый получил кусок рыбы, соответствующий численности семьи и хорошему взаимоотношению с хозяином.  
   
А всё потому что я помолился «тяжёлым богам».  
  - Они вас любят! – заявил любезно Спаньрам.

События последних дней очень  сблизили нас с аборигенами. Рассказывали с каждым днём всё более приукрашенные легенды о нашей отваге, симпатии к айнам, щедрости…      
    
Везде нас приветствовали доброжелательной улыбкой, с восторгом повторяли наши шутливые ответы, охотно показывали нам свои семейные сокровища: лакированные чаши, старинные сабли из рога, кости или дерева, древние ценные амулеты. Даже цены на них снижали. Слава о нас гремела вокруг.

Пользуясь этим, мы посетили соседние селения Сикиу, Сатай, Мицибики, Кусун, Утоканбецу … Везде нам сопутствовал Спаньрам Номура или же посылал кого-либо из своих, наконец рекомендовал какому-нибудь родственнику «хорошему человеку».. Так что мы пребывали постоянно в атмосфере доверия и дружбы. Правда, всегда нас сопровождал в таких походах «каку-сонг-коцио» или его помощник, что нам несколько портило настроение, но айны умели как-то от него избавиться, так что хоть несколько часов, но мы работали без присмотра. Вот тогда раскрывались рты и сердца. Наши заметки росли как на дрожжах. Б.Пилсудский тщательно записывал загадки, песни, сказки и легенды. Я рисовал, фотографировал, снимал на кино, проводил родовые исследования, экономические, обрабатывал таблицу «родства…». 
   
Одного я не мог предпринять, не было для этого соответствующих условий: не мог я делать антропологических измерений, исследования оволосения.  Для этого нужно было отдельное помещение, хотя и айнам не была присуща стыдливость от обнажённого тела, они считали неприличным в чужом доме снять с себя одежду. Я вынужден был носить свои исследовательские принадлежности из избы в избу и то не был уверен, иногда каприз айна портил настроение и он не хотел ни за какую плату, даже за водку раздеться. После нескольких попыток я должен был отказаться от намерения, потому что о полученном однажды отказе узнавали другие и известие молниеносно распространялось, создавая «моду на отказ». Каждый хитро напрашивался, чтобы его измерить, а когда доходило до дела, ставал вдруг на дыбы. Я впрочем не очень настаивал.
Местность была сильно японизирована не только по вопросам, касающимся обычаев, верований, но и в типовом смысле. Не было семьи, где бы ни было примеси японской крови, многие из них гордились японским происхождением. Много было смешанных браков. С другой стороны предание гласило, что во время крепостного права, ещё не столь давние, айнские деревни обязаны были поставлять японским проезжим чиновникам айнских девушек на одну ночь, совсем так, как это было когда-то в Сибири. Всё это подсказывало нам, что следует для лучшего исследования расы перебраться в глубь края, подальше от селений, лежащих вдали от морского берега и торговых путей.

Решено было начать с долины реки Сару, от села Пиратори, одного из больших айнских поселений.  
    
- Там уже начинается «лесное хозяйство» наших предков. Но жители Сару – разбойники и их больше всего сидит в тюрьмах в Саппоро! – поучал меня дядя Екастер. Нентасик, Исиуци и многие другие женщины открыто признались, что они надеются, что мы поженимся на их дочерях и навсегда останемся здесь. Спаньрам почесал затылок и сказал, что если уж так должно случиться и мы его покинем, так это не должно произойти «так просто», должно состояться прощальное торжество. По этому поводу попросили нас отложить отъезд на несколько дней, потому что нужно получить саке своего приготовления. Не годится, чтобы великое торжество состоялось исключительно на купленном у японцев саке!
   
- Боги предпочитают саке айнского производства, - утверждал старший брат Спаньрама.      
    
Мы ждали назначенного дня, не переставая наведываться в близлежащие деревни. Были мы на рыбалке и знакомились с орудиями лова – неводами, засолочными помещениями, сушилками и сторожевыми будками на высоких столбах, откуда высматривали появление косяков сельди и сардин (иваси). 
    
Наступил, наконец, день отъезда. С полдня уже никто не ушёл на ловлю рыбы, а все собрались в самом большом в деревне доме – Екастепа
 
    Какая это была пьянка!.. Я убеждён, что об этом дне легенда и сегодня живёт среди жителей юго-восточного  побережья Йессо. Мы сами купили водки на 25 йен (50 зл.), а айны насносили её сюда целое море. Поминутно являлась хозяйка или хозяин с ведром белой рисовой «самогонки», отвратительной на вкус, но при употреблении ошеломляющей из-за присутствия в ней «фузии». Бородачи и хозяева расселись вокруг очага. Нас, разумеется, посадили на первом месте; затем кругом поместились женщины и молодёжь, а за ними мельтешила непоседливая гирлянда голой ребятни. На них ежеминутно покрикивали,  и поначалу всё же было довольно серьёзно и тихо.  Все, и мы, торжественно гладили бороды, молились за «близких и далёких», «лёгких и тяжёлых» богов, кропили саке на все домашние «инау» и целый ряд новых, воткнутых в очаг.  «Почётные» из первого круга одели на головы со стружки короны и тогда, после троекратного кряканья Спаньрам отличным басом пропел снова гимн в нашу честь. Когда он  рассказывал о нашей встрече в Хакодате, искренне был растроган и в раскосых, как у серны, чёрных глазах заблестели слёзы…   Когда пел о жертвоприношении, совершённом нами «тяжёлым богам», после чего наступила «вечная удача морской ловли», - похвальное покашливание распространилось на весь круг, а когда закончил пожеланием, чтобы наш отъезд оказался непродолжительным и чтобы мы снова к ним возвратились и уже навсегда, женщины начали хлопать в ладоши, а мужчины выкрикивали: «айо-ро-ропе!»   
    Ещё речь держал Экас-тепа, старший Спаньрам, ещё несколько достойных айнов… После речи каждого мы все кричали: «паресекоро!» или «хотара!» («Да здравствует! Ура!») и пили, торжественно поднося ус к «охранителям усов».  Уже и мы овладели этим мастерством! Речи становились всё цветистее, всё длиннее, всё пламеннее… Много в них говорилось о братстве, о спокойствии умных и злобе глупцов…
Пришло время, когда Бронислав должен был на всё ответить. И он тоже покашлял трижды, как заведено, и начал прекрасную речь на айнском языке. Замолк смех и писк среди молодёжи.
Говорил Бронислав о доброте и гостеприимстве айнов, о их давнем могуществе и славе, когда все острова юга и севера были заселены айнским народом, столь многочисленным, как звёзд на небе!.. 
 
    - Мало вас, но помогайте друг другу, любите и будете сильными и счастливыми, такими, словно вас много!… «Хотара айну!» - закончил речь свою. Минуту стояло глубокое молчание, потом опрокинули чаши. Экас-теп поднял свою чашу, сняв с головы свою корону и одел её на голову Бронислава. Спаньрам то же проделал со мной. После чего в продолжительной речи Экас-теп заявил нам, что их братья, что нас приняли в племя… 

    - Известно нам, о Брони-куру, как защищаешь нас перед оросами (русскими) на Крафту (Сахалине)!..  – обратился к Брониславу. – Будь же благословенен!.. 

    Раздались крики, рукоплескание, песни. Женщины за нашими плечами создали большой круг и, приседая, покрикивая, станцевали «святой танец». 
А мы всё пили и пили, иногда передавая за спину, в тыл, женщинам и юношам недопитую чашу («пачьесь»).
    Соседи, гладя бороды, клялись друг другу в вечной дружбе, клялись и нам все присутствующие в круге. Расчувствовавшись, плакали, лилась потоком саке под «охранителями усов», веселье, крики, писк, песни. Уже и не придерживались очерёдности: пил кто с кем и когда хотел. 

    Наконец Экастеп соскочил и окружённый женщинами стал танцевать «танец медведя». Другие тоже подались в пляску и весь дом загудел в подскоках, в медвежьем рычании… у каждого была пара, и они подпрыгивали, порыкивали и царапали партнёра когтями… Меня избрал для танца Экастеп, Бронися – Спаньрам. Уставшие, садились мы, чтобы подкрепиться саке. Женщины и девушки не приседали. Старики тоже долго не засиживались и срывались в танец, глядя на своих ошалевших жён. Станцевали мы и «танец вороны», второй «танец медведя», а потом подвижный «танец оленя». Некоторые старики уже попадали на землю. О них заботились женщины… Один Экастеп «обтанцевал» неустанно все углы и всех богов… Молодёжь гуляла где-то за избой, оттуда доносился их смех и песни. Трещали поломанные кусты на огородах… 

    Повсеместное возбуждение было столь огромным, что порошок магнезии, зажжённый мною для фотосъёмки, не произвёл большого впечатления. 
    
- Пусть грабят! Пусть жгут! – Им всё можно… Они свои, наши! – переговаривались серобородые, сопротивляясь жёнам и сынам, старающимся увести их по домам. 

    - Штрафуем вас на ещё одно «синотко» (ведро) саке! – бормотал Спаньрам, хватая меня за руку.
    - Завтра, завтра! – успокаивала его жена. – Пошли домой, уже все расходятся!
   - Замолчи! Кто ты такая? Ты – вообще ничто! – Ты - «самамбе» . Умеешь только прижиматься к мужчине… Оставайся здесь!.. Я желаю саке! – ревел айн, вырывыаясь из рук женщины. Но женщины солидарно вытаскивали своих властелинов из избы, отравленной алкогольным угаром. Остались только те, что ни ногой, ни рукой не могли пошевелить. На следующий день в полдень мы отправились поездом до станции Хаякита, провожаемые с овациями айнами половины всей деревни, вторая половина уже с рассветом уплыла в океан на рыбную ловлю."
 

продолжение следует....